Галанина Юлия (yulgal) wrote,
Галанина Юлия
yulgal

ДА, ТА САМАЯ МИЛЕДИ. Глава двадцать четвертая, часть третья.

Юлия Галанина
ДА, ТА САМАЯ МИЛЕДИ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
КОНЕЦ ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Часть третья.

Капитан кивнул и Фельтон повел меня в приготовленную каюту.
Там я облачилась в длинную, до пят и глухую, как Бастилия, ночную рубашку явно из пуританского гардероба Фельтона. Овладеть девушкой в такой рубашке куда сложнее, чем штурмом взять Бастилию… Замечательная вещь!

Мокрое платье и белье я повесила тут же сохнуть. Вода сбегала на пол ручьями.
Краснея, как девушка, и прячась за моими мокрыми юбками Фельтон тоже переоделся в сухое.
Мы сидели, прижавшись друг к другу на узкой корабельной койке в переваливающейся с бока на бок каюте.
Фельтон гладил мои волосы и рассказывал, как утром Винтер отправил его в Лондон, а он, вместо того, что бы скакать туда во весь опор, помчался в порт и нанял это судно. Как потом вернулся к замку и начал безумный путь наверх к моему окну. Как втыкая в щели между камнями кладки железные скобы, он словно паук передвигался по стене, как добрался таким образом до решетки окна и закрепил лестницу.
Затем он перешел к тому, что сделает завтра. Глаза у него сияли, голова была мечтательно запрокинута вверх, только крыльев за спиной не хватало.
На душе у меня было мерзко и пусто.
Я не ангел и не демон, дурных качеств во мне хоть отбавляй, хороших... - их куда меньше, я никогда не прощаю обид, нанесенных мне, но также я никогда и не забываю добра. Не так уж много мне его приходилось видеть.
Еще четыре часа назад мне было глубоко наплевать на него.
Сейчас я не хотела, чтобы Фельтон шел на верную гибель.
Не хотела!
Я столько делала для государства, почему один единственный раз я не могу сделать что-то для себя? Пусть этот смешной пуританин останется жить! Бекингэма все равно убьют и без моего участия, слишком многим он насолил. А этот пусть живет, глупый и восторженный, солдат-монах. Фанатик!
Фельтон говорил и говорил, а потом стал легко целовать меня в макушку в промежутках между фразами.
- Друг мой, может Вам не стоит сходит в Портсмуте? – хрустя пальцами, спросила я. – Возмездие никуда не уйдет…
- Не тревожьтесь, душа моя! – светло улыбнулся Фельтон. – Судьбой было предназначено ему пасть от моей руки, для венца мученика я был рожден, как прекрасно сознавать, что моя рука освободит Англию от тирана.
- Конечно, но зачем завтра? Джон, - схватила я его за руку и заглянула в светящиеся глаза, - давайте переждем во Франции, пока утихнет шум от нашего побега, а потом…
- Радость моя, - Фельтон нашел мои губы, надолго припал… - Вы же сами видите, удобнее случая, чем сейчас, не представиться. Это божий знак, господь осеняет мне путь и говорит: "Иди, Фельтон, иди чадо мое, это твой путь!"
Мне стало плохо.
- Извините, друг мой, - потянула я плащ Фельтона. – Мне надо подышать свежим воздухом. Боюсь, меня укачало.
- Я помогу Вам, - вскочил Фельтон.
- Нет, ни в коем случае. Я немного подышу и вернусь под Ваше теплое крыло, друг мой, ждите.
Обув мокрые башмаки и накинув тяжелый плащ, я вышла на палубу.
Вцепившись в борт, я смотрела на колыхающиеся волны и думала, думала, думала.
Как удержать этого рвущегося к смерти недотепу от визита к Бекингэму? Чем его остановить? Мои доводы его только распаляют.
Пойти и рассказать ему правду? Что я не пуританка, что я агент кардинала, что все рассказанное мною вранье? Думаете, я бы не осмелилась открыть ему это? Осмелилась бы, еще как осмелилась, и глазом бы не моргнула.
Но, представив это, я ясно видела, как тухнут, гаснут, тускнеют блестящие глаза Фельтона, съеживается, словно под пинками, его фигура, опускается гордо поднятая голова. Своими словами я убила бы его веру, его мечту.
А я не знаю, и никогда не узнаю наверняка, что страшнее: убить человека физически, или убить его мечту, смертельно ранить душу? Потому что без мечты он все равно не живет, душа в нем не теплится совсем, ходит по свету одно пустое тело, которое и радо бы упокоиться навек, да не может?
Что лучше, оборванный на высшей точке полет кречета, или медленное его, беспомощное угасание в кустах, когда не поднимаются крылья, лысеет кожа, мутной пленкой затягивает зоркие ранее глаза?
И у Фельтона нельзя узнать: как ты, друг Джон, предпочитаешь умереть: быстро, но прекрасно, с сознанием того, что выполнил дело, которое, как считаешь, предназначено тебе богом? Или хочешь умирать долго и мучительно, вспоминая развалившуюся на грязные, дурно пахнущие куски небесную сказку?
Один вопрос убьет его, так что решай, милая, сама, какую смерть ты уготовишь человеку, беззаветно любящему тебя. Какой путь ты ему оставишь?
Многие люди целовали тебе ноги, клялись в вечной любви и готовности пожертвовать жизнью ради тебя. Но кто из них отдал бы последнюю монету из своего кошелька за то, чтобы ты целая и невредимая добралась до Франции? Без малейшей надежды самому попасть туда же…
Ветер сбивал слезы, мешал их с пеной.
Джон, ну почему ты пуританин, почему для тебя все просто?!
Неразумный фанатик!
Ты сделаешь все, что считаешь нужным, и твердым шагом солдата войдешь в свой пуританский рай, где ангелы порхают в точно таких же рубашках, как та, что ты уступил мне!
Ну почему ты не сможешь жить, если я открою тебе правду?!
Как мне выбрать, какое из двух громадных зол на маковое зерно меньше?
Я согласна потерять ангельские крылышки и вновь стать демоном, не привыкать, но остановит ли это тебя?
Ведь узнать ответ, правильно или неправильно мое решение, я смогу лишь в день Страшного Суда, когда мы снова все встретимся, но оттуда, из страшной, непостижимой дали будущего, все наши сегодняшние беды будут никчемными, как тонкий слой цветочной пыльцы на гранитной плите. А выбор за мной сейчас, сию минуту…
Я кусала пальцы, ловила лицом дождевые струи и никак не могла решить… Никак…
Наконец я вспомнила потухшие глаза брата Робера. Не смог он жить без мечты, как ни старался, не смог. Ни ради себя, ни ради меня, ни ради своих прихожан.
Ну что же, Фельтон, раз уготован тебе терновый венец мученика, значит, уготован. И у каждого, наверное, свой путь. Пусть хоть ночь эта перед двадцать третьим числом будет для тебя радостной, как не была радостной вся жизнь до этого.
Я оторвалась от борта и вернулась в каюту, сняла плащ и уткнулась мокрым лицом в грудь лейтенанта.
Раскачивался фонарь, висящий на крюке, вбитом в дощатый потолок. Словно отсчитывал мгновения. В глубине груди Фельтона билось навстречу мне его сердце.
Он говорил, чтобы я ждала его до десяти часов, если к тому времени он не вернется, уходила на шхуне во Францию. Я шептала, что если все будет благополучно и он выберется, то найдет меня в Бетюне, в монастыре кармелиток.
Потом слова кончились, остались только наши губы, лица, руки, тела… Колыхающаяся каюта, каштановые волосы, упрямый подбородок и голубые боготворящие тебя глаза…
Горькое это было прощание, горькое и сладкое… Не дай бог такого никому… Никогда… На веки неисчетные… Amen…


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ЧТО ПРОИЗОШЛО В ПОРТСМУТЕ
Н А К А Н У Н Е Д Н Я
СВЯТОГО ВАРФОЛОМЕЯ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments